Бриллиант (Келлог Марна)

— Может, вы читали об этом случае? — спрашивала я сестер по женскому землячеству. — Вся наша ферма сгорела дотла. Даже в газетах писали: я единственная, кто спасся. Это был настоящий кошмар.

— О да, — сочувственно отвечали мне, — я действительно что-то припоминаю. Какая жуть!

Это, разумеется, была просто любезность с их стороны. Милые девушки из приличных семей. Не могли они помнить пожара, которого не было. Но им и в голову не приходило, что кто-то, такой сладкий-сладкий, как сахарная пудра на кокосовом пирожном, пухлый-пухлый, как сочная слива, и непритязательный, как участница церковного хора, сумеет сочинить столь мрачную историю. Они не подозревали, что перед ними первоклассная лгунья.

Начать с того, что я не имею никакого отношения к фермам. Я шваль с нефтяных промыслов. Отца вообще не знала, мать жила на дне бутылки виски, в убогом трейлере, таком тесном и провонявшем дешевыми духами, каким может быть только трейлер шлюхи с нефтяных разработок, то есть кого-то вроде полковой проститутки.

Только моя нора, гордо именуемая спальней, была чистой и аккуратной, поскольку я единственная имела туда доступ. На двери был замок, а ключ имелся лишь у меня, хотя, поверьте, воровать особенно было нечего.

Я родила в пятнадцать с половиной лет и отдала ребенка чужим людям, даже не взглянув ему в лицо. До сих пор не знаю, мальчик это или девочка, как не знаю его отца. Помню только, как лежала в постели «Флоренс Криттенден хоум», одном из целой сети благотворительных убежищ по всей стране, куда девушки, «попавшие в беду» (в противоположность «неблагополучным» девушкам, каковой я впоследствии стала), приходили, чтобы родить ребенка и сразу отдать на усыновление. Этот был в Омахе, и я проплакала два дня, чувствуя себя неимоверно, неправдоподобно опустошенной.

Несложно определить, что именно в это время мое сердце сгустилось в непроницаемый, непробиваемый кусок льда, невосприимчивый ни к какому воздействию, кроме самых поверхностных царапин, дающих иногда возможность пролить слезу над мелодрамой чужой жизни, но в остальном застывший неподатливой глыбой. Мое сердце было герметично закрыто и надежно защищено от более глубоких ран.

Лежа там на чистом белом белье, я вдруг сообразила, что никто на этом свете не знает, кто я и где нахожусь, а следовательно, никому до меня нет дела. У меня также хватило ума понять, что это можно рассматривать либо как трагедию, либо как шанс.

И тогда я решила, что у меня будет хорошая жизнь. В то время не была уверена, что в точности это означает и каким образом я собираюсь добиться цели. Ясно было одно: у меня более грандиозные планы, чем следовать по стопам матери. Я хотела стать кем-то значительным.

Я покинула «Криттенден хоум» с письмом менеджеру по персоналу универмага «Мэй компани» в Талсе и уже через несколько недель начала довольно приличную жизнь в качестве продавщицы отдела мужских аксессуаров. Свои скудные заработки я дополняла воровством.

Вскоре я сумела переехать из пансиона в собственную маленькую однокомнатную квартирку. Часами стояла перед зеркалом в ванной, слушая по радио «Битлз» и «Супримс» и пробуя на себе каждый совет косметолога из журнала «Севентин»: покупала щипчики, пемзу, бритвы, все оттенки теней, светлую помаду, лак и шиньоны. На свою кожу я тратила целое состояние. Но поскольку была девочкой не худенькой — по-моему, я и родилась с лишними двадцатью пятью фунтами, — у меня не хватало ни уверенности в себе, ни мужества носить весь этот шик на людях. Несмотря на то что окружающие часто называли меня хорошенькой, я считала себя жирной, непривлекательной и всячески сторонилась общества. Довольно грустный способ преуспеть в избранном виде деятельности — к сожалению, подобные девушки умеют становиться невидимками, если захотят, что успешно проделывают до сих пор. Или проделывали. Похоже, времена меняются.

Дважды меня ловили, и приходилось проводить ночь в изоляторах для несовершеннолетних. В те дни изоляторы Оклахомы …